Мы рады встретить Вас в Мещерской стороне!

Воспоминания о священномученике Михаиле Селищенском

 

Фрагменты из воспоминаний о священномученике Михаиле Селищенском его дочери Ольги Михайловны Дмитревой (Правдолюбовой), записанные Лидией Анатольевной Правдолюбовой (1983 — 1985 гг.)

Ольга Михайловна Дмитрева (Правдолюбова)
Ольга Михайловна Дмитрева (Правдолюбова)

У отца Андрея и Капитолины Евдокимовны было шестеро детей, в живых осталось только трое: два сына — Михаил и Феодор и дочь — Клавдия. Всю жизнь они были большими друзьями. Жили они семьями довольно далеко друг от друга, но связь между ними была постоянной.

Клавдия Андреевна была старшей. Она вышла замуж за Анатолия Авдеевича Правдолюбова и жила в Касимове. Венчали ее в Маккавеевской, Спасской, теплой церкви (в настоящее время п. Сынтул). Клавдия Андреевна часто гостила у отца Андрея в родительском доме вместе с детьми, особенно летом.

Отец Феодор

Интересна история женитьбы отца Феодора. Свою невесту он увидел во сне в кругу её семьи. И услышал: “Вот твоя невеста.” Он поехал свататься. Но Лидия была в семье младшей и не могла выйти замуж раньше своих сестёр. Отец Феодор дождался, когда выйдут старшие, тогда уже взял свою невесту — Лидию Евгеньевну. После рукоположения отца Феодора торжественно, с крестным ходом, проводили из Маккавеева в Самылово, в только что отстроенный отцом Андреем храм святой Троицы. Там и служил отец Феодор долгое время, там родились у них семеро детей: шестеро сыновей и одна дочь: Андрей, Михаил, Анатолий, Евгений, Николай, Александр и Наталия.

Отец Феодор был необыкновенно добрым, внимательным, умным человеком. Необыкновенно благотворительным. У него было какое-то чутье на нужду другого человека. Он знал всех на приходе, кто нуждался, и помогал, как только мог. Причем любил делать это тайно. Часто посылал деньги по почте, подписывая чужой обратный адрес. Однажды приходит к отцу Сергию Правдолюбову женщина и со слезами благодарит его за помощь в самый критический для неё момент. Потом выяснилось, что это отец Феодор. Мама видела однажды на почте, как он заполнял перевод и, увидев маму, быстро его спрятал.

А вот эпизод из жизни отца Феодора, о котором рассказала нам его дочь, Наталия Фёдоровна как о жизненном своём уроке.

Шли они с отцом Феодором из Самылова в Касимов покупать Наташе платье, давно обещанное и долгожданное. (А ведь это событие было — платье!). Шли по дороге полем и, уже приближаясь к городу, встретили знакомую женщину, которая сидела у самой дороги и плакала горючими слезами. У неё случилось несчастье: дорогой задохнулся в мешке поросёнок, которого она купила в Касимове и несла домой. Идти домой она страшно боялась — муж очень сердитый был. Отец Феодор утешал, её как мог, спросил, сколько стоит поросёнок, и отдал ей деньги, предназначенные для покупки платья. Женщина очень обрадовалась, благодарила и, воспрянув духом, пошла домой. А отец Феодор с Наташей продолжали свой путь.

Что было с Наташей! Как она огорчалась и расстраивалась про себя! Как досадовала! А внешне осмелилась только спросить: “Зачем же теперь в Касимов? Денег-то больше нет!” Отец Феодор ответил: “Зайдём к тёте Клавдии, посидим, чайку попьём”. Пошли. И вот у самого Касимова встретился им человек, который так и бросился к отцу Феодору навстречу: “Батюшка, дорогой, как хорошо, что я тебя встретил, я давно собирался тебе долг отдать. Вот, возьми…” И отдаёт долг, почти те самые деньги, что только что отдали женщине. Пришли в город, купили платье, попили чайку у Клавдии Андреевны. И только на обратном пути отец Феодор сказал Наташе: “Запомни — денег никогда не жалей”.

Вот такой получила тётя Наташа урок.

Очень своеобразный был человек — отец Феодор. Он мог, например, приехать из Самылова в Селищи к отцу Михаилу, долго у него пробыть, собраться уезжать, взяться уже за вожжи, потом обернуться и сказать отцу Михаилу: “На крестины приезжай”. Затем и ехал.

Матушка отца Феодора — Лидия Евгеньевна — была общей любимицей. Маленькая ростом, спокойная, невозмутимая, тихая, светлая. Очень гостеприимная.

Но крепкому духом и мужественному человеку — отцу Феодору — выпали на долю тяжкие испытания. Он, как праведный Иов, лишился всех своих шестерых сыновей.

Старший, Андрей, погиб на фронте. Михаил умер отроком, мальчиком лет 12. Он упал с лошади, и что-то сталось у него с ногой. Видно, туберкулёз кости. Вовремя не лечили, запустили, и он умер. Так и лежал в гробу с острой коленочкой. Анатолий ушёл из дома и исчез. Евгений — светлый был человек, он даже внешне был светлый: светлые кудрявые волосы, голубые глаза, характером в мать — спокойный, ясный, невозмутимый. Служил в одно время алтарником в Митинской церкви. Однажды мама с тётей Саней шли мимо Митина и видели крестный ход. И Евгений был издалека виден, как ангел. Потом его взяли в армию. А тогда сыновей священника не брали в действующую армию, а брали в тыловое ополчение, на работы. Там он возил где-то тачку с грузом по узкому мостику через ров. И однажды в этот ров упал вместе с тачкой. Долго лежал в госпитале, на ноги всё-таки поднялся. Но домой так и не пришёл. Предполагают, что он погиб где-то на пути домой. Время было трудное, голодное. Да и шёл больной.

Николай служил вместе с отцом псаломщиком. (Вторым псаломщиком была тогда тётя Саня.) На войне Николая сильно контузило, и с тех пор, стоило ему где-нибудь споткнуться или удариться, он падал и терял сознание. Однажды во время службы отцу Феодору сообщили: “Ваш Коля утопился”. Отец Феодор дослужил всё до конца, и только тогда отправился на место происшествия. Что же оказалось? Николай ехал от Митина в Касимов на велосипеде по прудам через речку, потерял сознание и упал. Тем временем в Сынтуле спускали “вешняки” — лишнюю воду у плотины пруда — и большая вода накрыла Николая. Долго молча сидел отец Феодор рядом с сыном на берегу речки, пока не пришла за Николаем машина. При вскрытии оказалось, что ни воды, ни спиртного внутри не было. Видно, Николай умер ещё до воды.

Младшего сына, надежду и радость отца Феодора, — иерея Александра, убили на войне совсем ещё молодым. Служил он в Маккавееве и жил в доме напротив церкви.

Время было страшное. По сути дела человек не владел ничем даже в своём хозяйстве. Почти всё он должен был отдавать государству.

Отца Александра посадили в тюрьму года на полтора. Вскоре по возвращении его началась война. Отца Александра взяли на фронт и очень скоро убили.

Младшая, Наталия Фёдоровна, жила с родителями до конца их дней.

Лидия Евгеньевна умерла 18 июня 1937 года, умерла внезапно, перед обедней на Троицкую Родительскую. Она месила тесто для просфор и вдруг позвала Наташу: “Мне плохо.” Тётя Наташа положила её на кровать (рука так и осталась в тесте), побежала в церковь за отцом Феодором. Он пришёл, причастил её, во время соборования она умерла. Похоронили её в Самылове.

Последние годы жизни отец Феодор жил и служил в Маккавееве. Сначала жили в сторожке, потом напротив сторожки построили дом. Тётя Наташа вышла замуж за Ивана Фёдоровича Серебрякова. И жили они некоторое время втроём.

Отец Феодор умер 1 февраля 1956 года в день своего 80-летия от рака желудка. Он долго болел, знал, что умирает. В тот день вместе с тётей Наташей была рядом и тётя Тоня Ключарёва. Она сидела рядом с умирающим отцом Феодором и держала его руку в своей руке. Отец Феодор просил читать ему акафист Иисусу Сладчайшему и петь припев. Это продолжалось долго, несколько часов. Потом рука отца Феодора начала ослабевать и холодеть. И он тихо-тихо умер.

Похоронили его под алтарём летнего маккавеевского храма, над его могилой стоит кирпичная часовня, внутри которой часто горит лампада.

Тётя Наташа с Иваном Фёдоровичем остались вдвоём, детей у них не было. Иван Фёдорович служил псаломщиком, тётя Наташа пела на клиросе…

В тридцатые годы тётя Наташа была в ссылке, в концлагере со всеми его кошмарами. Как она попала туда? Ей нужно было самой, одной, свалить, обработать и сдать государству определённое количество кубометров леса. Она не смогла выполнить норму, и её сослали. Сколько времени она пробыла в ссылке, как прожила и пережила это время, она рассказывала очень мало и скупо.

Из лагеря она она вышла ни с чем, ей не во что было одеться и обуться. Ни еды никакой, ни денег. Каким-то чудом ей удалось сесть в поезд. Попутчица её из сострадания подкармливала её хлебом, хотя была сама почти в том же положении. Она исчезала на некоторое время и приносила хлеб. Тётя Наташа: “Откуда?” — “Не спрашивай”. Так добрались до Тумы.

В лохмотьях, в каких-то привязанных к ногам картонках вместо обуви, страшная, чёрная, худая, она сидела на вокзале. К ней подошёл мужчина, долго стоял над ней, потом спросил: “Ты или попова будешь?” — “Да.” — и снял перед ней шапку. Этот мужчина довёз её на лошади до дома. Положил в сани, укутал чем-то и привёз. А ведь на лошади долго, это не полтора часа на автобусе.

Дома тётя Наташа долго страшно болела, несколько месяцев, и едва осталась жива. Всё тело её покрылось фурункулами, и она тяжело кашляла. (Она потом всю жизнь кашляла, и лёгкие у неё больные были).

Когда тётя Наташа заболела в последний раз, Иван Фёдорович сам ухаживал за ней как мог. Однажды, когда её очень знобило, он посадил её спиной к печке, и она вдруг горько заплакала и плакала долго-долго.

Умерла она 6 ноября 1991 года в день Скорбящей Божией Матери.

Отец Михаил

Михаил Андреевич Дмитрев после Рязанского духовного училища женился на Елисавете Ивановне Гориной, дочери иерея Иоанна и Екатерины Гориных, живших в Синульцах (8 вёрст от Маккавеева).

Венчали Михаила Андреевича и Елисавету Ивановну в Маккавееве 30 июня 1897 году (ст. ст.). Венчал их отец Андрей. Рукоположен в священники отец Михаил 10 июля 1897 года (ст. ст.) и назначен в Синульцы. В Синульцах семья отца Михаила жила почти 9 лет — по 22 декабря 1905 года. Там родились четверо детей: Владимир — 1898 год, Лидия — 1901 год, Нина — 1903 год, Димитрий — 1904 год. Трое последних родились уже в Маккавееве: Александра — 1906 год, Евгения, которая умерла маленькой, и Ольга — 1913 год.

22 декабря 1905 года отец Михаил был перемещен по прошению к Покровской церкви села Маккавеева. “По прошению”. Умер отец Андрей, и бабушка Капитолина со слезами просила отца Михаила вернуться на отцовский приход.

Отец Андрей умер в Касимове, в доме отца Анатолия Авдеевича, своего зятя, которого очень любил и часто у него бывал. Тогда, в последний раз, он приехал в Касимов лечиться. На голове у него возник нарыв, потом открылась рана, которую всячески старались залечить. И когда залечили (загнали внутрь), отец Андрей умер. Со смертью отца Андрея связан такой рассказ. За какое-то время до смерти отца Андрея отец Анатолий видел во сне, как он подходит к своему дому и видит, как из парадных дверей выходит похоронная процессия — выходят близкие ему люди, выносят из дома гроб. Видит он всё до деталей: кто где идёт, что несёт и пр. Только главного не знает — кого хоронят. Отец Андрей умер внезапно, когда отец Анатолий был в отъезде. И когда отец Анатолий, возвращаясь, приближался к своему дому — открылись парадные двери, вынесли крест, икону, гроб… и повторилось всё до мельчайших деталей. Хоронили отца Андрея. Могила его в Самылове, у алтаря построенной им церкви.

Отец Михаил Дмитрев после смерти отца переехал в Маккавеево и прожил здесь с 1905 года до 1913 года, почти 8 лет. На отцовской усадьбе в 1908 году он построил большой дом. Сам подбирал лес для дома, сам руководил стройкой. Очень красивый дом выстроил, с резными наличниками на высоких окнах, даже ворота резные были. Ямщик один подшучивал: “Не знаешь, то ли въезжать в них, то ли прикладываться сначала”.

Вдоль дома посадил липовую аллею. У дома был большой сад. Был в саду колодец, но воды не хватало, воду возили в больших бочках с озера. Был в саду и пчельник: отец Михаил всегда водил пчёл…

В Селищах тем временем служил отец Леонид Авдеевич Правдолюбов. И бедствовал, потому что был слаб здоровьем и голосом, и просился оттуда на двухштатный приход. Церковь там была маленькая, ветхая, деревянная. Приход считался самым бедным, самым трудным в епархии. Народ жил тем, что работали на татар окрестных деревень. Пряли пряжу из козьего пуха. Мы ещё в детстве застали в Селищах дома и бани под соломенными крышами.

Отец Леонид начал в Селищах строительство нового кирпичного здания храма. Построил он в Селищах и дом почти одновременно с отцом Михаилом (в 1905 году). В этом доме и суждено было жить отцу Михаилу в последние его годы. По состоянию здоровья отец Леонид не справлялся с строительством храма, нужен был молодой, энергичный священник. Выбор пал на отца Михаила. Этому способствовала и обострившаяся обстановка на приходе: отец Михаил не потерпел в алтаре бранных слов диакона, написал рапорт, началось разбирательство, возникло целое дело. И отца Михаила перевели в Селищи. Из Селищ же в Маккавеево — отца Леонида. Поменялись они и домами. Но Сынтул не принял отца Леонида из-за слабости голоса. Тогда отец Леонид отправился в Тимохино, поменявшись местом с отцом Николаем Зеленцовым. Итак, “4 марта 1913 года священник Михаил перемещён по прошению к Покровской церкви села Селища.”

С трудом, с горестью уезжали из Маккавеева, из родных мест, из родного дома дедушка и бабушка. Селищи после Маккавеева показались им ссылкой. Дедушке было в то время 40 лет, маме, Ольге Михайловне, — около 3 месяцев.

Школа, построенная о. Михаилом
Школа, построенная о. Михаилом

В Селищах свою деятельность отец Михаил начал с строительства храма и новой кирпичной школы. Стены храма отец Леонид только ещё заложил. Для строительства нужны были средства. Очень помог отец Анатолий Правдолюбов, который был в то время наблюдателем церковных школ. Он запросил средства для строительства школы, а отдал их на строительство храма. Школу же построили на пожертвования. Отец Михаил всех жертвователей усердно поминал, записывая их имена, даже если жертва была в 20 коп. Жертвовали даже дети. Постепенно начали расти кирпичные стены вокруг маленькой деревянной церкви, которая до самого последнего момента продолжала служить. Мама помнит, как вокруг стен поднимались леса, и по этим лесам очень любили бегать и прыгать маленькие козлята.

Забот было очень много. Отец Михаил нашёл мастера по резьбе. Иконостас весь был выточен из светлого дерева. Так и остался светлым, матовым, деревянным. Нашёл замечательного художника — Волкова, который написал иконостас. (Волков же написал иконы и для Самылова). И иконы эти светлые под стеклом в обрамлении мягкого дерева выглядели драгоценными. Достал отец Михаил паникадило, достал колокол в 100 пудов (в Соборе Касимова колокол весил 2.000 пудов). Но до революции колокольню не успели построить, и колокола висели на старой звоннице. Освятили храм в честь Покрова Божией Матери, так же, как и было, второй престол — в честь Святой Троицы. (В Самылове наоборот — храм Троицкий, престол Покрова). Рядом с храмом поднялась школа. В этой школе отец Михаил и его матушка учили грамоте и Закону Божию селищенских ребятишек. Их ещё в 1913 году было: мальчиков 56, девочек 16. Там начинала учиться и мама. И тогда ещё она знала всех своих школьных товарищей со всеми их “родословными”, со всеми их семейными радостями и невзгодами, унаследовав счастливое качество внимательной любви к людям и постоянной памяти о них от отца Михаила.

Дом стоял, да и стоит ещё, парадными окнами к алтарю и весь обращён к церкви. И составляет с ней как будто одно целое. Стоит он рядом с церковью на возвышении, а село осталось за речкой, за мостом, поодаль. В село надо было пойти. Здесь, поодаль, у храма, свой мир, своя жизнь. Церковь и дом священника — как одно целое, потому что дом священника — всегда продолжение церкви для обитателей его. Вся жизнь такого дома подчинена церковному духу и ритму, особому строю. Этот дом живёт довольно-таки замкнуто, всю полноту жизни находя в церковном укладе. Недаром говорят — “человек духовного сословия”. Это человек по сути дела выросший в храме.

Дом священника даже внешне отличался от других: он тоже стремился к высоте — высокие, большие были дома, с высокими строгими окнами, которые создавали определённый облик дома, его характер, его “внешность”. Таким был дом отца Леонида и отца Михаила — священническим, церковным.

Дом был удачно спланирован. В дом вёл парадный вход, парадное крыльцо. Двери входные, высокие, двухстворчатые, запирались изнутри длинным железным крюком. У двери висел колокольчик (ещё отца Леонида) с проведённым к выходу проводом. Дверь в дом вела в прихожую и из неё сразу в парадную комнату-зал. Из прихожей дверь направо вела в кабинет, налево — в столовую и в сад. Рядом с столовой маленькая комната, спальня. Большая кухня была пристроена к дому.

Сердцем дома, конечно, был зал. Это большая светлая комната с пятью высокими окнами на запад и на церковь. Аккуратные бревенчатые бронзовые стены, высокие строгие потолки, где воздух, блестящий благородный кафель высоких печей с медными начищенными отдушинами, создавали уже определенный строй дома. В зале стоял рояль, маленький круглый столик, диван и кресла, старенькие, правда, но в белых полотняных чехлах. Пол во всём доме был деревянный, дощатый, белый, тёплый, мягкий. Когда его намывали к празднику, он так и светился мягкой белизной. Наискосок по белому полу через весь зал к переднему углу с иконами и лампадой стелили на праздник русский пёстрый половичок.

На высокие белые двухстворчатые двери с медными ручками вешали на праздник белые полотняные гардины с блестящими шариками придерживающей их цепочки. Всё просто, строго, но необыкновенно хорошо и уютно. “Так, как требуют красота и мера” — это и здесь присутствует. Строгость и протяжённость линий, высота и воздух, пространство и свет, — во всём какая-то внутренняя соразмерность потребности, действительно, целесообразность. Всё это создаёт удивительное, многосложное, глубокое (из основ души) состояние человеческое — Дом.

Кабинет дедушки располагался ближе к входу, тоже окнами на церковь. В кабинете стоял письменный стол, печка с лежаночкой, стояла его кровать, над которой всегда (даже ещё на нашей памяти) висел листок с текстом: ’’Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними”. Это было главным жизненным правилом дедушки. Противоположная кабинетной дверь вела в столовую.

В переднем углу столовой стояла большая икона Божией Матери Иерусалимской, привезённая сюда из Маккавеева икона отца Андрея, перед которой он всегда читал правило. В столовой стоял большой дубовый стол, за которым собиралась вся семья. Во главе стола стояло старинное кресло отца Андрея. Здесь же, в столовой, стояла фисгармония. Дверь из столовой вела на террасу и ступеньки в сад, в зелень, в солнце. У самой террасы росла лиственница, а по другую сторону — розы.

Сад был необыкновенно хорош. Большой, он вмещал в себя и вольность леса, и аккуратность сада. Вдоль восточной границы его выстроились рядом высокие липы. В дальнем углу сада росли две лиственницы. Аккуратные плодовые деревья соседствовали с дикими зарослями кустов и травы. У сосен в дальнем углу сада был пчельник. В саду стояла пчелинка — маленький домик-мазанка под соломенной крышей и с земляным полом. Там всегда было прохладно, пахло воском, мёдом и пчелиным клеем. По всему саду были проложены дорожки буквой П, всегда аккуратно вычищенные и выпрямленные. Вдоль них росли цветы, росло у дорожки и “майское дерево” с розовыми цветами, тонко и терпко пахнущими.

Кроме сада был большой огород, который тоже держался в образцовом порядке. Там, например, на грядках помидоров на высоком столбике стояла солонка, и любой мог сорвать и съесть тёплый от солнца, ароматный помидор, ещё влажный в руках от душистого налёта.

Был и двор, где постепенно завели скотину. Лошади свои были — Серая и Зорька, две коровы — Пестранька и Краснавка, и прочие обитатели. Пестранька была видная корова с породистой грудиной и важной поступью. А Краснавка — низенькая, крепенькая, красная корова, которая давала очень много молока. В Касимове на Сельхозвыставке она заняла первое место. Мама потому так хорошо помнила всех обитателей двора, что в её обязанность входило скотину встречать, загонять, а иногда и “припасать”.

Ещё была у мамы любимица: жеребёнок Звёздочка — чёрная, лёгкая, тонконогая и изящная лошадка с белоснежной звёздочкой на лбу. Её иногда только запрягали в лёгкие прогулочные санки. Любимицей маминой была и рГ маленькая собачка Малышка. Мамина фотография в саду с Малышкой пробыла с папой все 5 лет ссылки на Соловках.

Вокруг дома — простор и роскошь простора. Травы, цветов, ягод было множество. Даже у церкви, под окнами дома — луговая клубника.

По горизонту сплошные поля, только одиноко высилась силуэтом старая полусухая долгоруковская сосна — единственное, что осталось от имения князей Долгоруких, которое здесь когда-то было. Слева — большое сельское кладбище. Совсем недалеко от дома протекала маленькая речка. Столько было по её берегам цветов: незабудок, таволги, где поболотистее — пушицы и камыша, где посуше — луговых цветов — ромашек, колокольчиков, гвоздичек и пр. Весной — подснежников сиреневыми полянками. У воды по цветам летали синие и голубые маленькие стрекозы. Речка была чистая, прозрачная, холодная. Дедушка ставил на родник новый чистый улей, и всегда в доме была чистая холодная вода.

От дома по всему горизонту были сплошные поля: до самого Собакинского леса росла рожь, были поля пшеницы, гречихи, проса, льна. В летнюю жару на с ровным, сильным, рабочим гулом летели пчёлы за взятком. Над полями в высоком небе пели жаворонки, стайкой летали ласточки. Вечерами у церкви долго носились с криком стрижи.

И когда уходил жаркий день и наступала ночь, во все большие окна дома начинали полыхать зарницы. Где-то собиралась гроза и поднималась к Селищам по всему вольному горизонту. И тёплый дождь всю ночь шумел в саду. А утром распахивалась дверь в сад, и дом наполнялся запахом зелени, роз и хвои, наполнялся свежестью деревенского утра. В столовой собирались за утренним чаем, кипел на столе самовар, звенели чашки. Смеялся дедушка…

Дом жил.
Жизнь жительствовала.

Трудился дедушка. Поднимались дети. Летом дом был полон гостей. Гостили подолгу и молодые Правдолюбовы. Ходили в лес, в Колосов овраг, вниз по ручью — вниз по течению речки, где были красивые овраги по берегам. Ходили туда, где речка уходит под землю, затем снова появляется, доходили до устья, где она впадает в Оку. Это “вниз по ручью” было излюбленным их маршрутом.

Хлеб сами пекли. Помногу. Не реже двух раз в неделю. Дедушка всегда месил хлеб сам. И вообще в Селищах всегда была самая простая еда. Жилось очень трудно…

Трудно себе представить положение отца Михаила в то время, когда он приехал в Селищи. Храма по сути дела нет, приход — беднейший в епархии, епархия вынуждена была сама платить священнику минимальную плату. В приход входило несколько деревень. Под соломенными крышами, с лучинами в избах. В Селищах было домов 140-150. Бедность невероятная! А семью-то надо кормить. Большую семью!

Дедушка трудился, не покладая рук. Всё он делал сам — трудился на земле: сам пахал, сеял, жал, молотил, сам хлеб пёк. Скотину водил, сено на зиму запасал. Сколько забот у деревенского жителя!

Отец Михаил за работой в поле

Великое благо было — своя земля. Она и кормила. В поле дедушка первым был. Никто в Селищах раньше него утром не вставал, хотя пытались и нарочито из любопытства. С раннего утра, до службы ещё, он успевал поработать и на своём поле, и на земле какой-нибудь бедной вдовы. (Только после смерти отца Михаила женщина из соседней Самуиловки узнала, кто каждый год работал на её поле). Работал он радостно. Очень любил применять в своём хозяйстве всякие технические новинки: молотилка, веялка какая-то интересная была, соломорезка. Выписывал их где-то, доставал, осваивал, сам на них работал, и мужики приходили к нему.

“За речкой было гумно. Там стоял сарай, а в сарае была устроена молотилка. Молотили в сарае, а за сараем в углублении было укреплено большое колесо, колесо это вращалось какими-то приводными ремнями. Вращали же его “три лошадиные силы” — три лошадки. Они ходили по кругу и приводили в движение колесо. Проснёшься утром от гула. Где уж тут Богу молиться, опрометью бежишь на гумно, смотреть, как молотилка работает. Или покататься на колесе, которое водят лошади. Сесть на планку колеса и погонять лошадь. Дедушка стоял в простой крестьянской рубахе у двери сарая и подавал туда снопы. У сарая была свалена солома, целая гора.

За сараем был ток. Стояли три сосны совсем сухие, верхушки у них были срезаны, а по ветвям развешана гречиха, сушилась так. Потом её на току били”.

“Напротив дома у липы была сенница — большой сенной сарай, там всегда было много душистого сена. Дедушка разрешал нам там ночевать. Настелем в разных местах, а за ночь скатываемся все в одно”.

Главной заботой дедушки было — поднять Приход, укрепить людей, сплотить их, помочь им. Начиналось с небольшого — с пристального внимания к людям. Дедушка присматривался и прислушивался, узнавал и узнавал своих прихожан. Ничто так не воспитывает человека, не укрепляет, не поднимает, как внимательная, деятельная любовь к нему. Она для него, как необходимое условие, чтобы раскрыться в полноте своих сил и возможностей. Свойствами души своей дедушка притягивал к себе людей, в нём чувствовалась необыкновенная устойчивость, надёжность, мирность, жизнелюбие. “Стяжи дух мирный, тогда спасёшься сам и многие вокруг тебя”. Этот “дух мирный” и объединял людей вокруг него. Постепенным, каждодневным, кропотливым трудом дедушка создал приход и его возглавил. И не было в Селищах любимее, авторитетнее, чтимее что ли человека, чем отец Михаил.

Постепенно дедушка организовал общее пение. Начинал так: прикладывает народ после службы к кресту и говорит кому-то: “Сегодня я к вам в деревню приду, собирай народ”. И идёт. И поговорит с ними, и поучит их, и попоёт. В следующий раз — в другую деревню. Собирал спевки и у себя дома, организовал хорик. Тётя Саня стала потом ему хорошей помощницей. И народ запел. Да как запел!

“В праздник в церкви все “навывал”. Нарядные, важные, чинные: мужчины по правую сторону, женщины и девушки по левую. Моей обязанностью было ходить и звать девушек поближе к клиросу петь. Им это было “за честь”. Как пели! “Волною морскою” как пели! Или на Благовещение идут к кресту, много, полна церковь, и поют: “Архангельский глас…” и мужчины необыкновенно точно выводят: “Вопием Ти, Чи-и-истая…” Или на Пасху: “Пасха Кра-а-асная”. Без слёз невозможно слушать”.

Все дела на приходе начинались с благословением церковным. Венчание, крестины, похороны — об этом и речи нет. Но и все самые обычные работы благословлялись. Сеять хлеб — в церкви молебен. На длинных столах мешочки с зерном. Новый хлеб несли освящать. С благодарностью. Весной выгонять в первый раз скотину — тоже с благословением. Посреди села служился молебен с водосвятием, после которого мимо дедушки прогоняли скотину, и каждую коровку, каждую скотинку он кропил святой водой.

День святых Флора и Лавра — деревенский праздник. После обедни служился молебен, после него дедушка выходил на паперть с кропилом. Мимо него лихо гарцевали мальчишки на своих лошадках, принаряженные, важные, в разноцветных праздничных рубашках, подпоясанных ремешком. И после молебна мчались в поле.

“Дедушка и лечил сам. Был “скорой помощью”. Часто слышалось в доме: “Батюшка, я к твоей милости.” Если дедушка не мог помочь сам, он вёз из Касимова известного тогда врача — Косухина. Достанет толстенькую запечатанную рамку мёда, завернёт её, и едет за ним. Привозит, сам выслушивает все указания, а потом сам их выполняет.

Заболела Федора крупозным воспалением лёгких. Дедушка привёз Косухина, внимательно выслушал и сам взялся лечить, не доверив домашним. Утром
служил, а после утрени, во время часов, шёл к Федоре укол делать. После обедни снова. В кризис, ночью, рядом был. Так и выходил. Поднялась Федора.

Заболел мальчик, Гриша Костин, дифтеритом. Срочно дедушка отвёз его в Касимов. Там сказали: поздно привезли. Прививку сделают, но подействует она только через 6 часов. Если эти 6 часов продержаться (делать горячие припарки), то всё может ещё обойтись. Привёз дедушка мальчика обратно, поставили самовар, и дедушка сам всю ночь делал припарки. Кожа на руках обожжённая начала сходить, но 6 часов всё-таки продержались. И мальчик пошёл на поправку.

Анюта Милёва была в положении. Заболела. Её в баню, как всегда в деревне. И когда в бане ей стало совсем плохо, побежали за дедушкой. Он так и ахнул, когда узнал про баню. Бережно завернул Анюту в тулуп и срочно повёз в Касимов. Там её тут же положили на стол. И успели спасти. Ещё бы немного, говорят, и всё.

И много, много разных случаев. Шли к дедушке и с нарывами, ранами, всякими болячками. Был у него даже скальпель, которым он орудовал в нужных случаях.

Косухин очень уважал отца Михаила и всегда шёл ему навстречу. Однажды дедушка приехал к нему поздно вечером. Вышла его жена и умоляла дедушку: “Он сегодня целый день в больнице, две операции сделал, очень устал, не тревожьте его, очень вас прошу.” И вдруг на пороге он сам: “Тулуп есть?” — “Есть”. Собирается, завёртывается в тулуп и ложится в сани. Дедушка везёт его в село, а потом привозит обратно.

Однажды Косухин приехал в Селищи, шли они вместе из церкви к дому. Навстречу селищенский мужичок. Косухин сказал: “Ко мне, наверное”.
А мужичок дедушке в пояс поклонился: “Я к твоей милости, батюшка”. Косухин засмеялся.

Лечил он и скотину. Однажды у кого-то корову раздуло — клевера объелась, так дедушка пришёл и проколол, чтобы воздух вышел, — знал где проколоть”.

Дедушка жил в Селищах 24 года. За это время село окрепло и поднялось. В каждом доме было по две коровы и по две лошади. Было всего несколько дворов, где не было скотины. Там или хозяин тяжело болел, или вдова в одиночестве жила. Этим хозяйствам все другие усиленно помогали. Пришло время, когда каждому двору по числу едоков намерялась земля (чересполосица), каждому двору — участок луга и даже леса. Кто-то довольствовался чересполосицей, а некоторые решались все свои наделы объединить, поселялись поодаль — так появлялись хутора и хуторяне. (В тридцатые годы их назвали кулаками). Это были те же труженики великие, они жили своим трудом. Мама знала одну семью из хуторян — Есины. Тимофей Архипыч, староста церковный, жена его Степанида и сыновья: Иван Тимофеевич и Семён Тимофеевич. Семён Тимофеевич был усердным прихожанином. Всегда в церкви: на клиросе пел, Апостол читал. Его голос в крещенский сочельник маме запомнился: “Глас Господень на водах”…

Хозяин был необыкновенный. Семья у него была большая и дружная, и сыновья, женившись, не хотели уходить из дома и долгое время жили все вместе. Разъединились тогда только, когда стало совсем уже тесно.

Были свои наделы и у дедушки. Был свой участок леса в Колосовом Овраге. Назвали этот лес так потому, что он расположился на оврагах: весь лес пересекал большой глубокий овраг, в него с обеих сторон “втекали” овражки маленькие, тоже все поросшие лесом. Дедушке достался участок леса, на котором был и лес, и полянки, и овраг с “ущельем”. “Ущельем” назывался глубокий зелёный овражек (один из боковых), над которым сплелись кроны деревьев. Там, внутри, было почти темно. Этот овражек впадал в другой, с маленьким озерцом-болотцем.

Столько было в этом лесу цветов! — купав, ландышей, ромашек, душистых крупных фиалок, куриной слепоты. Весной заросли купав “текли” жёлтым солнечным светящимся потоком по руслам оврагов. Крупные, прохладные, высокие, по пояс, необыкновенно душистые. Мамины любимые цветы. А в темноте этих ущелий, этих зарослей, светились драгоценные ландыши.

Берёзы на светлых дедушкиных полянах росли купами: несколькими белыми стволами от одного корня. Какая была высоченная сочная трава! Какие ромашки по склонам оврагов! Дедушка этот свой участок леса обихаживал усерднее, чем сад. Чистил его, жёг сухостой, холил каждое дерево, каждый кустик. Поставил избушку, аллею около прорезал, пчельник разместил. Иногда в избушке ночевал.

Но недолго дедушка радовался на лес. Скоро всё отобрали. И селищенские мужики потом говорили дедушке: “Эх ты, батюшка, не попользовался, сколько бы ты дров запас”.

Знали время работе, знали и Празднику.

Весь Великий Пост село молчит. На Пасху все в храме. Мужчин множество. Храм весь убран цветами тщанием девочек Дмитревых. Светло!

Кроме паникадил и свечей горят ещё большие десятилинейные керосиновые лампы. Всё сияет праздничной чистотой. В полной тишине ждут первого удара касимовского соборного колокола. Этот далёкий праздничный гул в полной тишине и темноте служит знаком: по нему начинают службу. Не только в Селищах, но и во всех окрестных храмах. Даже Гусь ждёт его. Мощный, бархатный, благородный звук его плывёт далеко-далеко по окрестностям.

Начинается Полунощница. Предвещающее, торжественное ’’Волною морскою”. Всем храмом, одной душой, бесхитростное, сердцем народным: “Волною морско-о-о-ю скрывшаго дре-е-вле”…

Утреня. Первое “Христос Воскресе”. Всем народом. Несказанное.

Один мальчонка, тот самый Гриша Костин, всё на колени бухался. Христос Воскресе! — он бух на колени. Христос Воскресе! — он снова — бух на колени. Не мог иначе выразить своего восхищения.

Вся служба пасхальная великая. Когда Небо и Земля в сердце человеческом живут и славословят. Когда “Вселенная вся ликовствует”. Тварь вся веселится и радуется.

Радость несказанная пасхальная в сердце пламенеет. И требует выхода.

После службы отец Михаил поспит часок и идёт по приходу.

Девушки берут в церкви запрестольные Крест и икону Божией Матери и все идут сначала вокруг села, в какую бы то ни было погоду. Затем в селе обходят каждый дом. Все обитатели дома выстраиваются перед домом, и над ними проносят иконы. Потом они по старшинству прикладываются к иконам и кресту и входят все в дом. И там уже священник служит.

Так по всем домам, по всем деревням.

Когда обойдут всех, и унесут иконы в церковь,

“Провожомши Божу Мать”,

начинается в селе празднество. Песни, хороводы, игры!

Вообще удивительной жизнь была. Жили трудно. Работали много. Но радоваться умели, и радовались от души.

День работают, а вечером молодёжь гуляет. Песни, гармошка, всё село шумит и гудит. Всю ночь до скотины. Скотину выгонят, лягут поспят, потом работать. В полдень ещё вздремнут, а вечером после работы снова гулять. И всё так хорошо и просто. Ходят по селу девушки рядочками, в белых платочках все, нарядные, а за ними поодаль парни. Ходят и поют.

Песнями Селищи славились. Мама вспоминала многие из этих песен. Вспоминала, как собирали девушек под венец. (Мама вышивала для них их венчальные платья, а вместе с тётей Саней и тётей Ниной стегала для девушек одеяла). Вспоминала целый свадебный ритуал. Как собирался “девишник”, как пели “Утушку луговую”, как шли с подарками к жениху, а жених присылал подарок невесте. Как собирали невесту к венцу, украшали “свадебный поезд” и ехали на лошадях с бубенчиками, с ряжеными, с гармошкой, с песнями в церковь венчаться. До моста доедут и замолкают, к церкви поднимаются уже молча и чинно. Этому их дедушка долго учил. А после венчания снова с песнями отправлялись домой.

Сколько было песен даже за работой!

“Пожинки”. Некоторым семьям не под силу было одним убрать свой хлеб. Тогда собирали “помощь”, работали все вместе на этом поле. И вот соберут последний сноп, красиво перевяжут его, украсят цветами — васильками, ромашками, гвоздичками, и несут его с песнями в село.

Покров Божией Матери — храмовой праздник Селищ. К этому дню тоже очень усердно готовились. Храм чистили, мыли, убирали цветами и гирляндами.

Дома тоже всё блестело. Ждали гостей. Гости съезжались со всей округи. Человек пять священников было. Отец Сергий Правдолюбов из Касимова с диаконом, из Бетина — отец Евгений Харьков, высокий, чёрный, с голубыми глазами. Он приезжал в Селищи на Покров, а дедушка ездил к нему на второй день Воздвижения — там праздновался Никита-мученик. Из Синулиц — отец Сергий Окуньков, из Ардабьева — отец Пётр Успенский, из Котрова — отец Василий Ястребцев. В его храме была чтимая икона Тихвинской Божией Матери, память которой праздновали очень торжественно, и все с округи там собирались. И ещё и ещё. За гостями посылались лошади.

Целый день до вечера мы убирали и украшали церковь. После службы в зал ставили большой стол из столовой, и все гости собирались за ним угоститься и очень интересно всегда говорили. Особенно отец Евгений любил до самой ночи проговорить с отцом Сергием на богословские темы.

Заботой мамы и тёти Нины было всех накормить и уложить. А я тихонько брала ключи от церкви и шла подметать: деревянный пол быстро грязь собирает. Подметаю не торопясь. Сначала побаиваюсь, потом страх уходит. Где-то на чердаке позвякивает от ветра, шорохи какие-то, но совсем не страшно. Убираю и поглядываю на дом: долго ещё не гаснут огни, там ещё разговаривают. Возвращаюсь домой уже после 12 ночи”.

Соседи дедушки по приходам бывали в Селищах не только по праздникам. Трудности приходской жизни требовали общения постоянного. Дедушка ещё до Селищ был “заведующим и законоучителем школ”, состоял “помощником миссионера Касимовской противомагометанской миссии”, состоял “окружным второго округа противосектанским миссионером”, в 1912 году ездил в Москву на Всероссийский съезд практических деятелей по борьбе с алкоголизмом, с 1913 года состоял заведующим и законоучителем в селищенской церковно-приходской школе и законоучителем в Самуиловском Земском Училище (Послужной список).

В Касимове, Селищах, да и в соседних приходах, собирались миссионерские собрания, устраивались диспуты, на которых дедушка всегда блестяще побеждал. Дедушка очень много работал над текстами Евангелия, Библии, святых Отцов. Сохранилось Евангелие, всё испещрённое разноцветными карандашами: каждый цвет соответствовал определённой теме. Сохранились его записные книжки, где каждому определённому положению соответствовали целые блоки цитат. Работал он постоянно. И много помогал своим соседям по приходу.

Некоторых из них мама вспоминала с любовью. Отец Василий Ястребцев из Котрова часто в доме бывал. Дружен был с дедушкой. Большой, белый весь, с большой белой бородой и пышными белыми волосами. Сохранилась фотография дедушки и его на террасе у медогонки. Оба были пчеловодами.

С Касимовым, так же, как и с соседними приходами, связь была постоянной. В Успении служил отец Анатолий Правдолюбов, в Троице — отец Сергий, в Казанском монастыре — отец Николай, в кладбищенской — отец Димитрий Федотьев. В Самылове — отец Феодор Дмитрев. И несмотря на ’’трудности сообщения”, общение было постоянным. На храмовые праздники старались собираться и служить вместе. И дедушка Михаил часто в Касимове служил.

“Брат от брата укрепляем, яко град непоколебим”.

В верхнем ряду: свщисп. Сергий Правдолюбов, прот. Федор Дмитрев
В нижнем ряду: свщмч. Михаил Дмитрев, свщмч. Анатолий Правдолюбов, прот. Дмитрий Федотьев

По четвергам в доме отца Анатолия собирались обычно и отец Сергий, и отец Николай, и отец Михаил, и отец Феодор. После базара собираются за чаем.
И говорят, говорят, говорят. И проповеди свои на общий суд выносят, и решают практические вопросы, и хозяйственных касаются. Да много всего!

Вечер уже глубокий, ночь близко. Бабушка Клавдия начинает беспокоиться: “Михаил, поезжай, Михаил, поезжай”.

Удивительная дружба была у бабушки Клавдии, отца Михаила и отца феодора. Всю жизнь. Когда собирались они, хорошо было видеть их вместе.

Страшные тридцатые годы

Сщмч Михаил Дмитрев
о. Михаил Дмитрев. 1937 г.

Кого не коснулись они тогда? Тяжко пережили их и Селищи. Началось с обновленчества. Всех священников округи принуждали принять обновленчество и обновленческого архиерея. Но никто не принял его. В Ардабьево к отцу Петру Успенскому приехал обновленческий архиерей, но разъярённый народ даже близко к храму его не подпустил. Отца Петра обвинили в том, что это он убедил народ не принимать его. И посадили в тюрьму.

В Елатьме священника так пытали, что он вернулся домой едва живым и скоро умер.

Много пришлось пережить и отцу Михаилу. Его часто вызывали в НКВД, подолгу держали и заставляли подписать бумаги — письменно заверить своё согласие с обновленчеством. Целый день один раз просидел. Работник НКВД требовал подпись. Отпустил только тогда, когда дедушка пообещал “подумать”. В следующий раз спросил: “Ну как, надумал?” — “Да, надумал”.

Тот, радостно потирая руки, готовил бумаги. — “Да, надумал… — не подписываться”. Что стало с тем человеком! В ярости он бегал по комнате из угла в угол, тряс перед дедушкиным лицом наганом и кричал: “Ведь я сейчас тебя убью, и никто ничего со мной за это не сделает!” Но дедушка остался непреклонным. Так и отступились от него.

Начались и обыски. С обыском приходили несколько раз. Искали, за что бы обвинить. Приходили группой в несколько человек, брали с собой понятых, или председателя Сельсовета, или ещё кого-то из своих. Но все селищенские сочувствовали отцу Михаилу и всячески пытались помочь. Однажды к дедушке прибежали женщины и сказали, что у Сельсовета машина и спрашивают о Дмитреве. Это был первый обыск. Со страхом ждали ночи — почему-то по ночам вершили они свои дела. Ночью загрохотала дверь, запрыгал в ней железный крючок. Пришли. Вручили дедушке лампу — веди! Всех собрали в столовую, как арестованных. И начали всё перетряхивать. С книжных полок снимали книги, брали за корешок, грубо встряхивали, отрывая иногда с корнем, и бросали на пол в кучу. То, что они брали с собой, они приносили в столовую на стол. Приносили бельё какое-то, полотенца красивые, принесли плетёную корзинку, где лежали красивые вышитые полотенца бабушкиной работы.

Одна из понятых, женщина, выждала момент, когда осталась в столовой одна, шепнула тёте Нине: “Унеси”. И кивнула на корзинку. И потом всё воевала. Взялись за комод с чистым бельём и детским барахлишком. Женщина та разыграла оскорблённое самолюбие: “Как? Вы мне не доверяете? Я только что всё посмотрела!” — Оставили. Или мужчина говорит: “Забирайте всю одежду из прихожей”. Она: “Ну что же они останутся, как после пожара? Им и одеться будет совершенно не во что”. Решили забирать мебель — “Куда мы это барахло возьмём? Я вот сейчас смотрела диван, он чуть меня не раздавил. У него даже ножки нет, ящик подставлен”. — Тоже оставили. Все были в столовой, а бабушка на кухне. У неё была возможность сохранить обручальные кольца и крестильные кресты детей, надо было просто взять коробочку с полки кухонного шкафа и бросить в фортку в снег. Но она не в состоянии была это сделать. Её тоже стали обыскивать, думая, что она что-то скрыла. Раздели её до рубашки. Она стояла и дрожала, трепетала вся.

Потом говорят дедушке: “Веди в кладовые”. — “Кладовых у нас нет». — “Не может быть”. — Долго искали. Забрались даже в подпол, где стояли на зимовке ульи с пчёлами. А там в одном из ульев лежал наган дяди он ему полагался по должности лесника. Но разве докажешь это? Вот тут дедушка взмолился с отчаянием святителю Николаю: “Спаси! Отведи!” Ведь за оружие — смерть! И что же? Открыли улей, опустили руку — пчёлы как загудят! Грозно, мощно, сильно! Рука так и отдёрнулась. Но что самое удивительнее что в этом улье вообще не было пчёл.

На старый Новый Год пришла подвода за конфискованным имуществом. Дедушка шёл из церкви, а у дома стояла подвода. Запрягли Зорь — да всё ещё ругались, что упряжь плохая, говорили, что хорошую прячет. Погрузили в сани рояль, самовар большой семейный праздничный, туда же нескольч: связанных овец. На свои сани положили фисгармонию (очень красивая она была, хорошая, дедушка её у богатых людей, Шемякиных, купил), ещё там что-то из имущества. А к саням привязали Краснавку. И отправились целым поездом. Мамзчка горько плакала и особенно жалела фисгармонию. Председатель её утешал Глупая! Что ты плачешь? Бога благодари, что отец дома, что его не забрали! А это всё — дело наживное”.

После конфискации селищенские с особым усердием приносили в дом кто что мог. Иван Тимофеевич принёс горшок молока и пышек: “К вам зять идёт, чем угощать-то будете?”

Было и ещё несколько обысков.

Гостил как-то в Селищах дядя Володя с семьёй. Сидели все в столовой, пили чай, террасная дверь была открыта в сад. Хорошо, тихо, мирно в доме. И вдруг — звук легковой машины. Все моментально вскочили и бросились к окнам. Мимо дома ехала легковая машина. Проводив её взглядом, все облегчённо вздохнули. Но машина, развернувшись поодаль, у сирени, подкатила к самому дому. Председатель, который тоже ехал в машине, потом говорил: “У вас были у всех такие страшные лица!”

И снова: “Вы Дмитрев?” — “Собирайтесь!” — И увезли. Девочки тут же следом за ним ушли пешком в Касимов. Провезли его в открытой машине по Советской в милицию. И по городу пополз слух: селищенского попа взяли.

В милиции дедушка сидел целый день. Это был День Авиации, да ещё четверг, базарный день. На аэродроме было устроено целое представление, даже поросёнка на парашюте спускали. А дедушка сидел и ждал. Вызывали его по какому-то незначительному поводу и к ночи отпустили. Дедушка зашёл к Правдолюбовым, а потом пошёл в Селищи вместе с девочками. Встретив знакомых, шутил: “Туда отвезут, а обратно сам иди”. Шли по лесу. Дедушка радостный, весёлый был — домой шёл. Вдруг с новой дороги развернулась легковая машина. Дедушка так и остолбенел, так и замер: “К нам!” Но машина проехала мимо.

Налагались и непомерные налоги, чтобы взять как злостного неплательщика. Однажды, когда дедушка не смог заплатить в короткий срок большого налога, в доме у него открыли торг. Дедушка просил селищенских купить дорогие ему вещи — кресло отца Андрея, например, чтобы потом их выкупить. Но торг не состоялся, потому что ни один из селищенских ничего не купил, все очень сочувствовали отцу Михаилу.

Был неурожайный год — не родилась картошка. Картошку ели в селе, как яйца, редким лакомством в том году была. (Однажды дедушка в селе увидел у кого-то жареную картошку и (прямодушный он был) попросил его угостить.)

Дедушке прислали в то время бумагу: в три дня сдать государству 30-40 пудов картошки. Но где её взять? Что делать? И вот приходит ночью одна прихожанка и говорит: “Батюшка, я уезжаю. Бери мою”. Тут же поехали к ней, погрузили и, не заезжая домой, ночью, дедушка повёз картошку в Касимов. Поставил у Правдолюбовых на дворе лошадь, переночевал, а утром, к великому удивлению и досаде властей, картошку эту сдал.

Очень тяжело прошлась по Селищам коллективизация.

Начали раскулачивать, отправлять в ссылки, сажать в тюрьмы ни в чём не повинных селищенских людей. Многих тогда угнали. Хороших, лучших людей. Раскулачили Есиных, тех, тружеников великих, хуторян. Отправили в ссылку. Матрёна Есина болела тогда, почти без памяти была. Дедушка вызвал врача в надежде на то, что больную её хотя бы оставят. Но нет. “Что я могу сделать?” — говорил врач. Так её в полусознательном состоянии положили на подводу и повезли. Но она в ссылке выжила.

Потом добрались и до остальных.

Шли по дворам, брали мужчин. А жёнам говорили — ночь на сборы. И с собой не больше 16 кг. В ту ночь никто не спал. Собирались. И вот утром множество подвод тронулись в путь. Они растянулись от села до самого леса. Выезжали семьями. Плачем и воем провожали их свои. Страшное было зрелище. Плач этот и вой леденили душу, невозможно было слышать их. Ворота дворов были распахнуты — выгоняли и угоняли скотину. Брошенные дома зияли пустотой и молчанием.

В Касимове всех ссыльных собрали в дом для новобранцев. Одна девушка селищенская, Параня Милёва, невеста на выданье, перед тем, как войти в этот дом, надевала на себя одно за другим платья, до отказа. И горько плакала. Утром всех вместе уже, с мужьями, погрузили на баржи. И отправили в Нижний Тагил. Многие там умерли, особенно по дороге умирали, но кто-то выжил и вернулся домой.

Так постепенно обескровливали, обессиливали Селищи. А потом и обезглавили: взяли отца Михаила.

Обезглавили и Касимов. Отца Анатолия Авдеевича взяли и расстреляли. Отца Николая — тоже. Отца Сергия с папой сослали на Соловки. После возвращения отцу Сергию не разрешили служить в Касимове, а отправили сначала в Спасск, а затем и вовсе в ссылку — в Лебедянь. Папа начал служить в Спасске, ездил по городам епархии, в Касимов так и не вернулся, последние годы служил и умер в Сынтуле. И только в 57 году в Касимове снова начал служить Правдолюбов — отец Владимир Сергеевич. Когда его рукополагали, отец Симеон Грацианский, секретарь Владыки, сказал: “Как я рад, что Касимов снова получает Правдолюбова после стольких лет перерыва”. (После 20 лет.)

А тогда, в тридцатых, поставлена была задача: истребить всё, что несёт в себе жизнь и силу, независимость и авторитет.

Уничтожали людей, яростно истребляли храмы, сбрасывали и разбивали колокола.

Когда сбрасывали соборный большой колокол в Касимове, дедушка отец Анатолий Авдеевич стоял у окна своего кабинета и слушал. Слышал он, как колокол грянулся оземь, как земля содрогнулась. Слышал, как разбивают его на площади, а он как живой кричит: ай, ай!

“Теперь наши сердца должны звонить, должны благовествовать, как колокол”,— сказал дедушка.

В Самылове пришли сбрасывать колокола между утреней и обедней в какой- то большой праздник.

В Сынтуле тоже был большой колокол. Чтобы его сбросить, хотели распилить проём окна колокольни, но народ взмолился — ещё и колокольню ломать. Тогда колокол разбили прямо на колокольне, а осколки уже сбросили. Андрей Поликарпович, звонарь наш, забрался на это время в подпол храма и закрыл чем-то голову, чтобы не слышать колокольного крика.

Когда пришли за колоколами в Селищи, отец Михаил был в Беркееве, ходил кого-то причащать. Колокола разбивали без него. Но он слышал. И плакал. Пришёл домой весь в слезах.

Но: “Нас гонят, а мы радуемся, нас убивают, а мы живы”… Для этих людей и смерть — приобретение. Умирают они, радуясь. Однажды пришёл к отцу Владимиру один старый человек. И рассказал: “Я не верю в Бога. Если бы Он был, то Он бы спас невинных людей, свидетелем гибели которых я был. В те годы мне поручили однажды отвести в открытое море худую баржу, на которой собрали много священников. На катере отвёл я эту баржу, и она медленно начала тонуть. И я слышал, как они пели. Долго и далеко раздавалось по воде: “Тебе Бога хвалим, Тебе Господа исповедуем”… Где же Он, их Бог? Почему не спас их?”

Потому что смерть для них — приобретение. И умирают они, радуясь.

Первый суд был в Селищах, в школе. В воскресенье, прикладываясь к кресту, одна тётка спросила отца Михаила: “Батюшка, а за что тебя судить-то будут?” — “Как судить?” — “Да ведь нам сказали всем, что тебя будут судить сегодня, и велели приходить”. Днём принесли повестку, и вечером судили. Это был показательный суд. Народа собралась полна школа. Всё было честь честью: и обвинитель, и свидетели, и пр. После суда, до расследования, отца Михаила отправили в касимовскую тюрьму. Посадили в сани с конвоем и повезли в Касимов. А за санями бежала громадная толпа народа, и бабы голосили вслед, как по покойнику.

Сразу после суда прибежали в дом к отцу Михаилу учитель и учительница, на них всё это произвело ужасающее впечатление, они никак ещё не могли ничего понять. Тогда, в первый раз, отца Михаила быстро отпустили.

Ещё один суд был на Благовещение.

В этот день в Селищах служил отец Димитрий Федотьев. Народа много было, мужчин много ходило. После обедни отец Димитрий объявил: “Сегодня суд вашему настоятелю. Давайте помолимся о нём”. И отслужил молебен перед иконой Скорбящей Божией Матери.

Сразу после обедни многие отправились в Касимов. На Советской улице у Педучилища (в бывшем доме отца Димитрия, там, на втором этаже, находилось помещение суда) собралось множество народа, чуть ли не весь дедушкин приход. День был солнечный, тёплый. Было уже сухо. Гудели пароходы. Приближался час суда, а отца Михаила ещё не привозили. Судьи разбирали всяческие мелкие дела, типа алиментов, стараясь оттянуть дело отца Михаила. Народа они испугались. Но народ упорно не расходился. Стояли, смотрели на дорогу в сторону тюрьмы и ждали. Тогда в конце Советской не было сквера и было видно мост, по которому ведут из тюрьмы.

И вот по народу прокатилось: “Ведут! Ведут!” По мосту под конвоем вели отца Михаила. Народ бросился в здание суда. По дороге отец Михаил спросил своего конвоирного: “Ты, что ли, меня обратно поведёшь?” — “Да, мне велено”. И дедушка понял, что исход суда предрешён. Привели, посадили на скамью подсудимых. А суд всё не начинался. Селищенские дедушку окружили, пытались с ним говорить, совали в руки что-то поесть и не отходили от него до самого суда. Суд начался только к вечеру. Всё шло накатанной колеёй, обычным порядком. Потом суд удалился на совещание, и очень долго никто не появлялся. Потом объявили приговор: три года тюрьмы и пять лет ссылки.

Вот тут-то и началось! Все повскакали, зашумели, закричали: “Неправильно! Несправедливо!” Вся эта громада народа возмущённо забурлила, как водоворот, зашевелилась, грозно загудела: “Мы не отдадим его вам! Не выпустим!” Затрещали скамейки, посыпались откуда-то стёкла. По коридору носилась взад- вперёд тётка по прозвищу Клюшка, простоволосая, всклокоченная, и кричала: “Где Богомолов? Где судья?” Судья страшно испугался и спрятался во дворе за поленницей дров.

Дедушку попытались вывести из зала, но народ преградил выход. Плотной толпой селищенские окружили отца Михаила. Дедушка стоял, и пот градом лил с него. Женщины, его окружившие, обмахивали его платками. Милиция ничего не могла поделать. Народ и близко никого не подпускал. Потом в зале появился деятель НКВД и сказал отцу Михаилу: “Усмирите народ, это для вашей же пользы”.

И стоило только дедушке заговорить, как в зале воцарилась мёртвая тишина. Отец Михаил попросил всех успокоиться и предоставить всё Воле Божией. Народ расступился, и отца Михаила вывели. И только он вышел, как за ним моментально захлопнули и припёрли стеклянную дверь, которая выходила на лестницу первого этажа. Но что для огромной массы народа стеклянная дверь! Она тут же разлетелась, посыпались щепки, стёкла, и вслед за отцом Михаилом вся эта масса народа ринулась по лестнице вниз на улицу. Отца Михаила вели под конвоем, а за ним шёл его приход. Но что могли они сделать, если сам отец Михаил запретил им какие-либо действия. Оставалось покориться.

Он шёл по улице, потом его догнал тарантас, быстрым движением, под локти, его моментально вскинули на тарантас, и лошадь помчалась по дороге в тюрьму. Они очень боялись, очень торопились. У ворот тюрьмы чуть не оборвали звонок. Им открыл бас Резвяковского хора, ворча и ухмыляясь на их торопливость.

Прихожане селищенские двинулись домой. По дороге лесом решили на следующий день собраться всем у церкви, выбрать ходатаев в Москву и хлопотать, чтобы к Пасхе отца Михаила выпустили. И вот на следующий день у церкви собралось множество народа. Написали бумагу, подписались (где-то порядка тысячи подписей), выбрали двоих и снарядили их в Москву. Один был из своих, а второй чужой, нездешний, он покорил всех тем, что говорил очень легко и складно. Уехали.

И что же? Добились! Получили бумагу о полном освобождении отца Михаила. Поехали домой, по дороге выпили на радостях, и бумагу эту потеряли. Скорее всего — не случайно. Скорее всего — чужой постарался. Пасха приближается, отца Михаила собираются гнать с этапом. Что делать? Послали в Москву телеграмму. И из Москвы вторично пришёл сигнал: освободить.

К Пасхе дедушку освободили, и Пасху он служил.

После того суда на Благовещение мама с тётей Ниной возвращались в Селищи уже совсем поздно. Шли одни по чёрному ночному лесу совершенно молча, по тропке друг за другом. Так были потрясены происшедшим, что не видели ничего, не слышали, не боялись. Не помнили, как и дошли.

Заболела бабушка Елисавета Ивановна. Обыски и аресты особенно тяжело сказались на её здоровье. Отец Михаил очень тяжело переживал болезнь Елисаветы Ивановны.

Однажды тётя Нина испекла к празднику пышек, да не пропекла их, клёклые и тяжёлые получились. И у бабушки что-то сталось с кишечником, закупорка, что ли. Косухин сказал — промывать. Промывали — вода не шла. Косухин сам приехал, сам пытался промыть, но и ему не удалось.

“Вышел в прихожую, стоит в темноте и в растерянности молчит. Долго стоит. Дедушка спрашивает: “Что?” Косухин: “Вы знаете, я ошибся. У неё заворот кишок. Надо было срочно делать операцию, а теперь уже ничем нельзя помочь. Поздно”. И уехал”.

Бабушка умирала. Дедушка каждый день служил и молился о ней, причащал её. Служил у её постели молебны. Девочки поочерёдно дежурили у её постели. И в дежурство тёти Нины бабушка умерла. Очень тихо. Тётя Нина задремала, а когда очнулась, бабушка уже не дышала. Похоронили её у храма, с правой стороны алтаря.

Целый год дедушка каждый день служил и молился. В день годовщины сказал: “Теперь я спокоен за неё”.

Даже ошибка врача была Божиим смотрением. Ровно через год, в день смерти бабушки, отца Михаила взяли.

Это была суббота. Накануне приехали касимовцы, все вместе служили заупокойную всенощную, в субботу поминали. Когда касимовцы собирались в Селищи, к Лидии Дмитриевне подошла женщина и спросила: “Правда, что взяли отца Михаила?” На поминках в Селищах Лидия Дмитриевна вспомнила об этом и рассказала. Дедушка очень встревожился. Не ел. И всё ждал. Собирал необходимые вещи. Часы свои приготовил, они лежали у него всегда на краю письменного стола. Вечером в субботу отслужил всенощную. Пришли домой очень уставшие. Дедушка сказал своим: “Девочки, не разносите сегодня посуду, устали очень. Завтра”. И легли все спать.

И вот среди ночи часа в два загрохотала дверь парадного. Запрыгал и зазвенел крючок в двери. Дедушка закричал: “Девочки! Пришли!” Моментально все поднялись. Зажгли лампу. Открыли. Вошли четверо. Показали ордер на арест. Вошли в дом. Снова собрали всех в столовой и не велели выходить. Дедушке вручили лампу: “Свети, старик”. Дедушка взял лампу, а руки у него дрожали. И повели по комнатам, всё поднимая вверх дном. Потом сказали: “Собирайся, пойдёшь с нами”. Собирался. Разрешили проститься. Дедушка собрал всех в кабинет и сказал: “Давайте помолимся”. Мамочка громко и навзрыд заплакала. Помолились. Всех он благословил и с любовью утешал. Сказал: “Поручаю вас святителю Николаю. Он всю жизнь был моим покровителем и помощником. Он и вас не оставит”.

Стал уходить, а в зале заплакала в кроватке Лизочка. “Как же это я забыл?” Вернулся в зал, наклонился над кроваткой, благословил её и сказал: “Ну, дожидайся деда”. И увели его. А дверь парадного припёрли снаружи, чтобы никто не вышел вслед за ними. За Селищами ждала машина. Отвезли дедушку в касимовскую тюрьму.

На следующий день девочки рано утром пришли к Правдолюбовым. Навстречу к ним вышла Клавдия Андреевна: “Михаила взяли?” И тут же ушла в главную комнату, в передний угол, и долго-долго молилась.

Все дни до этапа девочки дежурили у здания тюрьмы.

Очень часто дедушку водили на допросы из тюрьмы в милицию. Часто оврагом, чтобы никто не видел. Девочки издалека сопровождали его. Среди конвойных были и сочувствующие. Однажды, когда вели на допрос, милиционер дал возможность девочкам подойти поближе. Дедушка сказал им тогда: “Поскорее бы решалась моя судьба. Только прекратились бы скорее эти допросы”. За время тюрьмы дедушка исхудал, подрясник болтался на нём, и почернел лицом.

Каждый день девочки были у тюрьмы. Они знали там каждый закоулочек, каждую мелочь. Пытались использовать каждую возможность повидать дедушку или услышать. Их уже многие там знали и пытались помогать. Им удавалось проникать и внутрь тюрьмы. Дежурный привратник, певчий Резвяковского хора, бас глубокий, часто им помогал. Например, в тюремной конторе можно было перевести на имя заключённого какое-то минимальное количество денег. Чтобы попасть в контору, надо пройти по территории тюремного двора, мимо дедушкиного окна. И вот девочки звонят у ворот. Привратник, громко ругаясь, идёт открывать. Ругается, ругается, нарочно погромче, чтобы его услышали заключённые и подошли к окну. Идёт открывать. “Что такое?” — “Мы в контору”. С руганью впускает во двор. Идут девочки по двору и видят, как к окну камеры прильнули два лица: отца Михаила и отца Сергия. Вот и повидались.

Отец Михаил не мог быть без работы. И часто колол дрова. И вот идут девочки после громкой ругани по двору в контору, медленно-медленно, и видят дедушку. А дедушка видит их. А иногда из окна камеры появлялась дедушкина рука и благословляла девочек.

В одной камере сидели вместе отец Михаил, отец Сергий, отец Димитрий, отец Евгений Харьков и отец Пётр Успенский. На Пасху они все вместе пели в камере Пасхальную утреню. И когда девочки пришли к тюрьме после ночной службы, под окном камеры собралось уже человек 8 прихожан, которые пришли похристосоваться. А из окна камеры услышали голос: “Познакомьтесь”. И, оглядевшись, увидели рядом женщину — матушку отца Евгения.

Здесь же, в тюрьме, сидел и отец Василий Котровский. При обыске у него в сундуке нашли облачение. Он оправдывался: “Я на смерть его себе приготовил”. — “Всё равно тебе в нём не лежать”. И отобрали.

С одним из этапов его угнали неизвестно куда. Мама видела, как он выходил из ворот тюрьмы в колонне бритых людей, тоже весь начисто обритый. Увидел маму, провёл ладонью по лицу горестно, с недоумением. А по лицу “в три ручья” лились слёзы. Его угнали неожиданно, и матушка его не знала об этом.

Однажды из окна тюрьмы отец Михаил показал девочкам знаками (изобразил движущиеся лопасти пароходного колеса), что завтра этап.

Назавтра собрался этап. Человек 40 погнали по улицам Касимова на пристань, чтобы на пароходе везти всех в рязанскую тюрьму. Прошли эту дорогу и девочки, с горьким плачем сопровождая отца. Дедушка видел, что они плачут, и всячески старался их поддержать и подбодрить. Когда этап шёл по Рязанскому спуску, дорогу по Набережной пересёк отец Анатолий Авдеевич. отец Михаил увидел его, понял, что отец Анатолий так прощается с ним, и заплакал. И отвернулся от девочек, чтобы они не видели его слёз. На пристани ждал отца Михаила отец Димитрий Федотьев, но ему так и не удалось подойти и проститься.

В Касимове совсем ещё недавно жил старый священник — отец Сергий Лебедев (служил в Малом Кусмаре Елатомского района). Он в рязанской тюрьме сидел вместе с отцом Михаилом в одной камере. И рассказывал потом о том, как отец Михаил жил там. Как умел всех своих соузников, сомучеников своих, поддерживать и укреплять. Не унывал сам и другим не давал падать духом.

Каждую ночь из рязанской тюрьмы угоняли этапы. Лаяли собаки, слышались голоса, кричали милиционеры. Обитатели тюрьмы уже знали: если осудят на 8 лет, то останешься в живых, если на 10 — это уже конец. В одну ночь исполнялись до 600 приговоров.

Однажды в камеру пришли: “Дмитрев, с вещами!”

Дедушку осудили на 10 лет.

***

В 1935 году, когда арестовывали святую блаженную Матрону Анемнясевскую, он был в списке тех лиц, которых было постановлено арестовать. Почему-то тогда он не был арестован.

В ночь на 19 сентября 1937 года, после субботнего всенощного бдения, протоиерей Михаил был арестован и содержался в Касимовской тюрьме. О тяжести и мучительности допросов свидетельствуют подписи отца Михаила в следственном деле, искаженные до неузнаваемости. Подписывать так мог только человек, находящийся почти в полусознательном состоянии. Есть данные, что «в отношении отца Михаила применялись пытки в полном объеме». Тем не менее отец Михаил никого ни в чем не оговорил, ничего противного вере и Богу не подписал. На полях дела, где следователь написал: «Сорвал весеннюю посевную», отец Михаил мужественно приписал: «Посевной не срывал. Дмитрев».

После первого октября 1937 года отец Михаил был отправлен в Рязанскую тюрьму. Там он ждал постановления особого совещания — тройки при УНКВД СССР, которое состоялось в Михайлов день — 21 ноября 1937 года. Приговор был смертный — расстрелять.

В ночь с 1-го на 2 декабря (нового стиля, старого: 19-20 ноября, память иконы Божией Матери «В скорбех и печалех Утешение» и святителя Московского Филарета) протоиерей Михаил принял мученическую кончину в городе Рязани и был похоронен, по предварительным данным, на братском кладбище при Скорбященской церкви. Там хоронили всех расстреливаемых в те месяцы в городе.

Источники:

Архив протоиерея Серафима Правдолюбова
Журнал Московской Патриархии 10-2003

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *