Мы рады встретить Вас в Мещерской стороне!

Прощеное воскресенье

Последнее воскресенье перед началом Великого поста именуется Церковью Неделей сыропустной, так как именно в этот день заканчивается употребление в пищу молочных продуктов. Церковь напоминает нам об изгнании Адама и Евы из рая за непослушание и невоздержание. Также этот день именуется Прощеным воскресеньем. На Литургии читается Евангелие с частью из Нагорной Проповеди, где говорится о прощении обид ближним, без чего мы не можем получить прощения грехов от Отца Небесного, о посте и о собирании небесных сокровищ.

 

Евангельское чтение в Прощеное воскресенье: Мф., 17 зач., 6, 14—21

Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших.

Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

Сообразно с Евангельским чтением, христиане имеют благочестивый обычай просить в этот день друг у друга прощения грехов, ведомых и неведомых обид и принимать все меры к примирению с враждующими. После вечернего богослужения в храмах совершается особый чин прощения, когда священнослужители и прихожане взаимно испрашивают друг у друга прощение, чтобы вступить в Великий пост с чистой душой, примирившись со всеми ближними.

Чин прощения. История установления

Чин прощения появился в монастырской жизни египетских монахов. Перед наступлением Великого поста, чтобы усилить подвиг молитвы и подготовиться к светлому празднику Пасхи, монахи расходились по одному по пустыне на все сорок дней поста. Некоторые из них уже не возвращались обратно: кто-то был растерзан дикими зверями, другие погибли в безжизненной пустыне. Потому, расходясь, чтобы встретиться только на Пасху, монахи просили друг у друга прощения за все вольные или невольные обиды, как перед смертью. И конечно, сами от души прощали всех. Каждый понимал, что их встреча в преддверии Великого поста может оказаться последней. Для того и существовал чин прощения — чтобы быть примиренным и прощенным со всеми и — благодаря этому — с Самим Богом.

С течением времени эта традиция перешла в богослужение всей Церкви.

На Руси в канун Великого поста наши благочестивые предки испокон веков исполняли обряд высочайшего смирения. Старший и властный просил прощения у последнего и ничтожного. И государи просили прощения у своих подданных. С этой целью они объезжали войска, просили прощения у солдат, посещали монастыри, где просили прощения у братии, приезжали к архиереям, чтобы и у них попросить прощения.

Изгнание Адама: наше падение и наша надежда

В начале Великого Поста (в Прощеное воскресенье) Церковь вспоминает о главной трагедии в истории человечества — изгнании Адама из рая. Есть известное изречение (его приписывают разным людям – то Честертону, то Нибуру), что первородный грех – единственный из христианских догматов, доступный непосредственному наблюдению. Люди самых разных убеждений соглашаются, что с миром что-то глубоко не так. Буддисты полагают, что существование – это страдание, и хотят уйти от него в Нирвану; марксисты рвутся этот мир переделать; гностики (всех видов) полагают, что он изначально плох и хотят сбежать из него в чистую духовность; христиане говорят о том, что он был создан благим и пал.

Атеисты используют это состояние мира, чтобы отрицать благого Бога; аргумент “от зла” самый серьезный в атеистическом наборе, фактически, единственный серьезный аргумент. У него есть, однако, принципиальная особенность, благодаря которой он, похоже, указывает совсем в другую сторону. Зло есть некая порча, что-то недолжное, что-то, на что мы реагируем словами “так не должно быть”. Смерть юноши – зло, потому что он должен был жить долго и счастливо; смерть старика – биологическая неизбежность, но мы тоже переживаем ее как зло. Люди должны любить друг друга и жить в братской приязни, поэтому проявления бесконечной войны всех со всеми есть зло.

Но тогда, чтобы говорить о зле, мы должны признавать что-то “должное”, то состояние мира и человека, которое нарушено злом, цель, мимо которой промахивается мир, путь, с которого он сбился. Мир и человек могут уклониться от своего подлинного предназначения, только если это предназначение существует: вы не можете сбиться с пути, если никакого пути нет. Но если это так, то есть Тот, кто предназначает, воля и замысел, начертавшая путь, с которого мы сбились.

В мире без Бога говорить о зле бессмысленно – ну да, все живое грызет друг друга, а вы как думали? Жизнь есть воля к власти, смерть – обязательная часть процесса, этика любви и сострадания – ухищрение слабых, которые хотят обуздать сильных, совесть – “голос стада”.

Чтобы говорить о зле, мы должны признать две реальности – в основании мира лежит благая воля, которая задает его предназначение, то, каким он должен быть; мир от этого предназначения отпал. Как произошло это отпадение? У нас есть не только библейское повествование о падении Прародителей, у нас есть непосредственный опыт – мы повторяем это падение семь раз на дню, когда поступаем не так, как должны. У нас есть свобода выбора, и мы выбираем – неправильно. Доктрина грехопадения очень точно описывает наш опыт.

Но не только опыт наших личных падений, но и опыт нашей надежды. Если мы видим наше нынешнее состояние как падшее, неестественное, ненормальное, мы можем надеяться на спасение; если это нормальное состояние, то и надеяться нам не на что. Если мы пребываем в изгнании из отечества, это значит, что отечество у нас есть и есть надежда вернуться.

Если мы уже на месте, то нам некуда больше возвращаться. Доктрина грехопадения говорит о том, что мы — принцы в изгнании, и эти лохмотья — остатки царственного одеяния, и что Отец намерен вернуть нас в прежнее достоинство; отрицая падение, мы признаем, что родились и умрем нищими, и эти лохмотья — все, что у нас было, есть и когда-либо будет.

Мы переживаем тоску по Отчему Дому, и где-то в глубине нашего сердца всегда живет плач Адама по утерянному раю, томление по небесной радости, по чему-то бесконечно большему чем все, что нам может дать этот мир. Мы, конечно, можем – как некоторые это и делают – объявить эту тоску иллюзией, решить, что человек – это не принц в изгнании, а дисфункциональная обезьяна, которая, в силу какого-то случайного эволюционного сбоя, приобрела странные потребности, выходящие за рамки биологического императива – плодиться, чтобы пожирать, и пожирать, чтобы плодиться. Мы можем подавлять в себе эту тоску, ни на минуту не оставаясь в тишине и забивая всю свою жизнь хоть чем-нибудь – работой, развлечениями, политикой, препирательствами, скандалами – чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой и своей бедой.

Но мы можем – как зовет нас Церковь – дать волю слезам и оплакать свою горькую потерю: “Раю мой, раю, прекрасный мой раю! Раю мой, раю, прекрасный мой раю!” И тогда мы обретем надежду – вернуться домой, к той вечной радости и вечной красоте, и вечному ликованию, от которого мы отпали в Адаме и к которому возвращаемся во Христе.

Худиев Сергей

По материалам издания pravmir.ru и журнала «Фома«

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *